Ночной воздух освежил их. Джим поддерживал Кена под руку, чтобы тот не спотыкался. Они направились в отель, где обычно останавливались солдаты с суточной увольнительной.
— Двуспальную или две односпальные? — спросил портье.
— А что дешевле, — спросил Джим, заранее зная ответ.
— Двуспальная.
Они сняли номер, который был таким же, как и во всех третьеразрядных гостиницах.
— Ну, я и нажрался, — сказал Кен, глядя на свое отражение в зеркале.
Красная, потная физиономия. Из-под спутанных темных волос смотрят налитые кровью глаза.
— И я тоже, — Джим смотрел на Кена и жалел, что не настолько пьян и побаивается сделать то, что хочет.
— Мамочка! — Кен рухнул на большую кровать, просевшую в середине. — Жаль все же, что нет девчонки. Мы бы с тобой могли закадрить тех двух девчонок в ресторане. Вот было бы смеха! Четверо в одной кровати! У меня был один приятель, который любил такие штуки. Он меня пытался затащить в постель с парой девчонок. Но это не для меня. Я люблю без лишних глаз, чтобы никто не смотрел. А ты?
— И я, конечно.
Кен растянулся на кровати в одежде и закрыл глаза. Джим потряс его. Кен пробормотал в ответ что-то невразумительное. Тогда Джим стащил с него ботинки, потом влажные носки. Кен не шевелился. Но когда Джим начал расстегивать его ремень, Кен открыл глаза и улыбнулся. В этот момент он был похож на порочного церковного певчего.
— Вот это, я понимаю, сервис, — сказал он, шевеля пальцами ног.
— Я думал, ты уже вырубился. Давай-ка раздевайся.
Они разделись до серовато-серых армейских трусов.
Кен бросился на кровать.
— Когда напьешься, спишь, как цуцик, — безмятежно сказал он, закрыл глаза и вроде бы заснул.
Джим выключил свет. Темнота в номере была полной. Его сердце билось как сумасшедшее. Он чувствовал тепло лежавшего рядом Кена.
Его рука медленно скользнула под одеялом и дотронулась до бедра Кена. Джим замер. Его пальцы легко касались упругой плоти. Кен отодвинулся.
— Брось это, — сказал он ясным трезвым голосом.
В висках Джима застучали молоточки. Кровь прилила к голове. Он повернулся на бок.
Наутро он мучился похмельем.
Зима была холодной и ветреной. Снег выпадал и таял, но пустыня оставалась сухой, а потому повсюду был песок. Джим почти все время мерз. Днем он сколько мог проводил время на жарком солнце, укрывшись от ветра, однако по ночам ему всегда было холодно.
Кен и Джим вели себя так, словно между ними ничего не случилось. Но Кен был явно смущен, а Джим пребывал в ярости. Они избегали друг друга, и Джим обнаружил, что испытывает неприязнь к этому парню, который когда-то занимал все его мысли.
Это было время одиночества. Друзьями Джим не обзавелся, даже сержант Кервински от него отвернулся — теперь его занимал другой инструктор по физической подготовке, новенький.
В течение этой суровой зимы Джим занимался мучительным самоанализом. Он непрерывно думал о себе и о своей жизни, о том, что сделало его таким, какой он есть.
Он размышлял о своем детстве. Отца Джим не любил, и эту нелюбовь он помнил отчетливей, чем все остальное. Первые его воспоминания — атмосфера безнадежности и несправедливые наказания. С другой стороны, он любил свою мать. Странное дело, он никак не мог вспомнить ее лицо, хотя помнил ее голос, мягкий, усталый, голос южанки. Совсем далекие воспоминания — прекрасное время, нет никаких страхов. Она держит его на руках, ласкает. Но потом родился брат, и все это кончилось. Или так ему помнилось? Больше она никогда не проявляла своих чувств.
Школьные воспоминания были туманными. Джим помнил, что когда-то его привлекали девочки. В четырнадцать лет его весьма интересовала одна пышногрудая девчонка по имени Пруденс. Они обменивались валентинками, а одноклассники дразнили их женихом и невестой. Он предавался сексуальным фантазиям о Пруденс, но потом она перестала его интересовать. Ему исполнилось пятнадцать, и он увлекся спортом и Бобом. И с этого времени для него в мире не существовало никого, кроме Боба.
Затем была жизнь на море. Он по-прежнему содрогался, вспоминая ночь в Сиэтле с Коллинзом и двумя девицами. Теперь он удивлялся тому, как мало тогда понимал. Но и теперь он спрашивал себя, что было бы с ним, не прерви он тогда это приключение. Ему все еще казалось, что если он переспит с женщиной, то станет нормальным. Эта надежда имела под собой мало оснований, но он продолжал верить.
Воспоминания о Шоу, хотя и отравленные тягостным расставанием, были приятными, и Джим улыбался всякий раз, думая о нем. Он многому научился у Шоу и познакомился через него с интересными людьми, которые все еще могут быть полезными для него. А еще он вдруг обнаружил, что жалеет Шоу, а чувство жалости всегда щекочет самолюбие, поскольку приятным образом преуменьшает значение объекта, на который направлено.