– Имена, – сказал Гамбоа. – Назови мне кого-нибудь. Из первого взвода – кто?
– Меня исключат?
– Да. А может, что-нибудь похуже будет.
– Хорошо, – сказал Ягуар, и голос его не дрогнул. – Весь первый взвод покупал билеты.
– Да? – сказал Гамбоа. – И кадет Арана?
– Как вы сказали, сеньор лейтенант?
– Арана, – повторил Гамбоа. – Кадет Рикардо Арана.
– Нет, – сказал Ягуар. – Кажется, он никогда не покупал. Он был трус. А все остальные – да.
– Почему ты убил Арану? – сказал Гамбоа. – Скажи. Все уже знают. Почему?
– Вы что? – спросил Ягуар. Он только раз моргнул.
– Отвечай на вопрос.
– Вы очень храбрый? – сказал Ягуар. Он встал на ноги. – Если вы такой храбрый, снимайте погоны. Я вас не боюсь.
Гамбоа молниеносно схватил его за воротник, а другой рукой припер к стене, сдавив ему шею. Не успел Ягуар захрипеть, как Гамбоа почувствовал боль в плече – пытаясь ударить лейтенанта, Ягуар задел его локтем и кулак остановился на полпути. Гамбоа отпустил кадета и отступил на шаг.
– Я мог бы тебя убить, – сказал он. – Имею полное право. Я твой командир, и ты хотел меня ударить. Но тобой займется совет офицеров.
– Снимите погоны, – сказал Ягуар. – Вы сильнее меня, а я вас не боюсь.
– Почему ты убил Арану? – сказал Гамбоа – Брось разыгрывать психа и отвечай.
– Я никого не убивал. Откуда вы взяли? Да что я, убийца? Зачем мне убивать Холуя?
– На тебя донесли, – сказал Гамбоа. – Ты попался.
– Кто? – Одним прыжком Ягуар вскочил на ноги, его глаза вспыхнули, как два огонька.
– Видишь! – сказал Гамбоа. – Ты сам себя выдаешь.
– Кто донес? – повторил Ягуар. – Этого подонка я правда убью.
– Выстрелом в спину, – сказал Гамбоа. – Он был в двадцати метрах впереди тебя. Ты предательски убил его. Знаешь, что тебе полагается?
– Я никого не убивал. Клянусь, сеньор лейтенант.
– Это мы посмотрим, – сказал Гамбоа. – Лучше тебе во всем признаться.
– Мне не в чем признаваться! – крикнул Ягуар. – Насчет билетов и краж – верно, было, только я не один. Все таскают. А трусы платят, чтобы кто-то воровал за них. А убивать я не убивал. Я хочу знать, кто вам натрепался.
– Узнаешь, – ответил Гамбоа. – Он скажет тебе сам.
«На следующий день я пришел домой в девять часов утра. Мать сидела у порога. Она даже не шелохнулась, когда я подошел. Я сказал ей: „Я ночевал у приятеля в Чукуито". Она не ответила. Она смотрела как-то странно и испуганно, точно я собираюсь ее обидеть. Смотрит и смотрит, очень было неприятно. У меня пересохло в горле, и голова болела, но я не решался лечь при ней в постель. Я не знал, что делать, стал перелистывать тетрадки и книги, просто так – они уже были мне не нужны, шарил в ящике с железной рухлядью, а она все ходит за мной и смотрит. Я повернулся к ней и говорю: „В чем дело, что ты так на меня смотришь?" Тогда она сказала: „Конченый ты человек. Уж лучше б ты умер". И вышла на порог. Она долго сидела на ступеньке, уперлась локтями в колени, голову руками сжала. Я поглядывал за ней из комнаты и видел, какая у нее дырявая и залатанная рубашка, шея морщинистая, нечесаная голова. Потом я тихо подошел к ней и сказал: „Если я тебя обидел – прости". Она еще раз посмотрела на меня: лицо у нее тоже было морщинистое, из одной ноздри торчали белые волосы, во рту недоставало много зубов. „Лучше попроси прощения у Бога, – сказала она. – Хотя, чего там, ты уже погиб". – „Хочешь, пообещаю, что больше не буду?" – спросил я. А она ответила: „Зачем? У тебя на лице написано, что ты пропащий. Поди-ка лучше проспись после пьянки".