Затем внезапно, чуть ли не в течение одной ночи, Данеш сменил голубую рубашку члена молодежного союза на заношенную до бахромы джинсовую куртку битника, бросил учебу и общественную деятельность и объявил себя «сбившимся с пути молодым человеком». Он скитался по кафе, барам и клубам, заводил случайные знакомства, пил, подрабатывал статейками в газетах или в качестве статиста на съемках в кино и на телевидении, был одно время импресарио у известного джазового певца, заключал договоры на сценарии и книги, которые обещал написать, но никогда не написал (однако авансы за них получил) — одним словом, вел «сладкую жизнь». Правда, у него не было места для ночлега, поскольку его вышвырнули из общежития, но всегда находились какие-нибудь девчонка или приятель, которые пускали его на несколько ночей к себе. В то время о нем заговорили как о поэте, и он был счастлив: ведь он сделал «большую карьеру» и достиг «большой свободы».
И теперь полицейские, которых он всегда ненавидел, захотели лишить его этой свободы. Он был уверен, что знакомые на свободе ему помогают, делают что-то, но проходило время, и он начал беситься в четырех стенах камеры. Поэтому он так охотно вскочил, когда за ним пришли. Наконец-то!
Земан спокойно предложил ему:
— Садитесь, маэстро!
Данеш ответил ему язвительно и со злобой:
— Спасибо, я постою. Насиделся уже. Я нахожусь здесь довольно долго, задержан противозаконно.
Земан усмехнулся:
— Как сказать!
Данеш раздраженно воскликнул:
— В течение сорока восьми часов мне должны предъявить санкцию прокурора на арест!
Земан с улыбкой его похвалил:
— Отлично, в уголовном кодексе вы разбираетесь. Так что мы друг друга поймем.
— Мы с вами никогда не сможем понять друг друга!
— Почему?
Данеш с ненавистью прошипел:
— Потому что вы олицетворяете все преступное и низкое, что есть в этом режиме и с чем я никогда не смирюсь!
Земан не только не возмутился, а, наоборот, продолжал добродушно улыбаться.
— Опять сказано отлично. Вы уже дали показания? Я доволен. Вы меня убедили.
— В чем?
— В том, что вы меня ждали.
— Я — вас? Чушь!
— Знаете, — спокойно сказал Земан, — недавно я выслушал лекцию о душе поэта. А мы разбираемся в душе преступника. По опыту мы знаем, что спешить с допросом не следует, пока эта душа ожесточена и неприступна. Человек, сидя в камере, начинает скучать, много думает о том, что он скажет следователю, когда их встреча состоится, и, наконец, начинает ждать ее с нетерпением. Со временем между ними, между следователем и преступником, возникает своеобразная дружба. Они близко узнают друг друга, видят один другого насквозь...
Данеш не вынес спокойного покровительственного тона майора и почти истерично, с ненавистью закричал:
— Я свободный интеллигентный человек и никогда не смогу подружиться со шпиком!
И тут Земан громко приказал:
— Садитесь!
Данеш неожиданно послушно сел, но слова продолжали литься потоком:
— Я уже давно понял ваш психологический трюк и нашел противоядие. Могу вас заверить, что я в вашей каталажке не скучал. Даже здесь я нашел себе занятие...
Земан спокойно сказал:
— Тем лучше. А чем вы занимались?
Данеш с иронией в голосе ответил:
— Сочинял для вас стихи.
— Вот видите, значит, вы очень ждали встречи со мной, если для меня сочиняли стихи. Может, прочтете их?
— Разумеется!
Данеш запрокинул голову, сосредоточился. Ему хотелось выразить всю свою злость и ненависть.
И далее продолжал:
Земан не только не рассердился, а, наоборот, начал тихо смеяться, отчего Данеш еще больше рассвирепел и продолжал с пафосом и ненавистью:
И так как Земан смеялся уже во весь голос, Данеш возбужденно спросил:
— Почему вы смеетесь?
— Вы продолжайте, — проговорил сквозь смех Земан. — Хорошие стихи... Несмотря на то, что написали их не вы, а Франсуа Вийон в 1461 году. Это стихотворение называется «Большое завещание», и адресовано оно не Земану с Конвиктской, что было бы для меня слишком большой честью, а епископу д'Оссиньи, который приказал бросить Вийона в тюрьму... Вам, маэстро, нравится воровать чужие стихи?
Данеш был настолько ошарашен осведомленностью Земана, что потерял дар речи. А Земан между тем продолжал: