Читаем Бахтале-зурале! Цыгане, которых мы не знаем полностью

У цыган, как у многих восточных народов, закоренело двуличных и скрытных, волевая сдержанность в проявлении искренних чувств и порывов души поощряется традицией и воспитанием, поэтому игра, некое актерство в общении занимает у них место гораздо большее, нежели у русских. Иногда это выглядит непривлекательно, как что-то гнилое — дешевые угрозы, самохвальство, гонор; иногда забавно — ведь хорошие люди хорошо общаются! И тогда минус превращается в плюс! Они же по сути неплохие ребята. Даже в карты мухлюют не ради выигрыша, а ради куража. Чтоб возникла какая-то прекрасная смута или ерунда! Происходит это так. Все, кто садится играть в «дурачка», те и есть шулера, но приемы у них детские; не приемы, а проказы. Не смущаясь кроют «шляпой», а когда уличишь их — «Извини! Я ошибся!». И так они готовы ошибаться всякий раз, когда ты отвлекся. Играешь по парам — мигают глазами, пинают друг дружку под столом ногами. Это взрослые люди! Хоть им под тридцать, хоть шестьдесят — с бородами, с усами! Кричат на весь дом:

— А вот — получай!

— Лошадью ходи!

А прикинув расклад — своему сопернику:

— Гарри, ты покойник!

— Не скачи! — и Гарри бьется так смачно, как будто он не в «подкидного» режется, а пустился в сражение, и карты, которые он мечет на стол, — это его последние патроны. Они вылетают у него из руки с таким отчаянным воодушевлением, что способны насмерть прихлопнуть муху!

— Вот тебе! Вот тебе!

Гарри в пух и прах разобьет противника!

Но не тут-то было! У противника тоже глаза не на затылке.

— Э-э, товарищ! — восклицает Артур, соперник Гарри. — Откуда у тебя козырной валет? Он уже вышел! Ты взял его из биты!

И так целый вечер… Не по-английски, а в миллион раз лучше!

Без такого антуража это была бы не игра, а тоска!

Или в Панеево — сидим у Червонца, подходит все тот же Женико Грекович:

— Слушай, Дима: ты же сейчас в Ленинграде живешь? А к нам вчера корреспонденты с Ленинграда приезжали. Я дал им интервью!

— Ты сочиняешь — по глазам вижу!

— Нет! Они тебя знают! Спросили про тебя… А раньше к нам Листьев приезжал. Влад Листьев. Снимал барона, снимал бабушку. Он составил книжку наших портретов![13]

Другой цыган по имени Петро (усатый, в очках, очки у них редкость), о ком бы речь у нас ни зашла, все время прибавлял:

— А я его знаю. Мы с ним знакомы.

Например, я рассказываю:

— Писал недавно статью об известном цыганском скрипаче Сергее Эрденко.

— Я его знаю. Он у нас был.

— Ходил на концерт к Эмиру Кустурице.

— А я его знаю. Он к нам приезжал.

В плане открытия подобных сенсаций табор в Панеево — уникальное место. Там я однажды услышал неизвестное стихотворение Александра Пушкина! Барон рассказал. За чашкой чая. Стихи он читает нараспев — как былину; громко, с выражением. Руки поднимает, словно славит на Пасху воскресение Христа:

Говорится: вот шатер,А напротив шатраСтарик сидит с бородой.Напротив шатраНе при горе гораСидит комсомолец цыган.Он речи ведет,Он с цыганами поет:«Эй цыгане! Гей цыгане!Нас оседлости зовутКочевать мы перестали!Все за дело, все за труд!»

— Это Пушкин написал! — восклицает Женико.

— Он очень любил, — говорю, — ваш народ.

А Петро (это который в очках) опять за свое:

— Пушкин? Ну как же?! Знаю такого!

— Если знаешь, тогда расскажи мне про него!

— Он был… (в глазах — секундное смятение) хороший человек!

В этот момент по табору разносятся гудки автомобилей — шоферы сигналят, что из горинской кумпании котляров немцони приехал жених. Дом невесты украшен красным платком — он висит снаружи у двери. Жених — молоденький, несколько неловкий в своей серьезности, немногословный. В голубой рубашке и черных брюках. Заходим в дом. Дэвлалэ-Дэвла![14] Сколько тут народа! Все довольные, все нарядные, все веселые. Только у невесты взгляд тяжелый. Она как будто отчужденная от всех. Ей не до веселья. Ей ни до чего! Сосредоточенно и нервно. Она понимает — совершается нечто для нее судьбоносное, то, что будет направлять весь ход ее жизни и в радости, и в горе. Это не просто жених приехал — все ее будущее стоит за порогом, как темный лес. Не отвернешься.

<p>Зять любит взять</p>

Разводы у котляров — исключительная редкость. Семьи их прочные. По обстоятельствам. Потому что развод, как бы плохо ни жили, обычно приводит к тому, что обоим (и ей, и ему) после развода становится хуже. Некуда деваться. И разводов нету.

Хотя браки заключаются не по любви.

Невесту для сына выбирают родители. Свадьбы играют лет в тринадцать-пятнадцать. «Двадцать лет — это уже старуха!» — говорят котляры. Младшая дочка не может выйти раньше старшей.

Свадьбе обязательно предшествует сватовство. Выбирать невесту, как правило, ездят в другие таборы — за новой кровью.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Эра Меркурия
Эра Меркурия

«Современная эра - еврейская эра, а двадцатый век - еврейский век», утверждает автор. Книга известного историка, профессора Калифорнийского университета в Беркли Юрия Слёзкина объясняет причины поразительного успеха и уникальной уязвимости евреев в современном мире; рассматривает марксизм и фрейдизм как попытки решения еврейского вопроса; анализирует превращение геноцида евреев во всемирный символ абсолютного зла; прослеживает историю еврейской революции в недрах революции русской и описывает три паломничества, последовавших за распадом российской черты оседлости и олицетворяющих три пути развития современного общества: в Соединенные Штаты, оплот бескомпромиссного либерализма; в Палестину, Землю Обетованную радикального национализма; в города СССР, свободные и от либерализма, и от племенной исключительности. Значительная часть книги посвящена советскому выбору - выбору, который начался с наибольшего успеха и обернулся наибольшим разочарованием.Эксцентричная книга, которая приводит в восхищение и порой в сладостную ярость... Почти на каждой странице — поразительные факты и интерпретации... Книга Слёзкина — одна из самых оригинальных и интеллектуально провоцирующих книг о еврейской культуре за многие годы.Publishers WeeklyНайти бесстрашную, оригинальную, крупномасштабную историческую работу в наш век узкой специализации - не просто замечательное событие. Это почти сенсация. Именно такова книга профессора Калифорнийского университета в Беркли Юрия Слёзкина...Los Angeles TimesВажная, провоцирующая и блестящая книга... Она поражает невероятной эрудицией, литературным изяществом и, самое главное, большими идеями.The Jewish Journal (Los Angeles)

Юрий Львович Слёзкин

Культурология