– С этими фанатиками следует быть осторожными. Кто знает, что у них на уме? А сверх того, следует твердо держаться главной нашей цели – Шамиля пленить, а скопища его разогнать.
– Непременно, – соглашался Пулло.
– Шамиль уже понял, что дело его плохо.
– И не следует забывать, что нам еще предстоит возвращаться обратно, – напомнил Граббе.
– А здесь, чтобы уйти, надо сперва победить.
– Иначе костей не соберешь, – кивал Пулло.
Граббе уже начал подумывать о новом штурме и для начала решил снова пустить в ход артиллерию. Но вдруг Васильчиков принес сообщение, что Шамиль отпускает пленных. Он не обещал этого Пулло, но демонстрировал свое намерение кончить дело миром.
Первыми вышли солдаты и офицеры, содержавшиеся на Ахульго. Однако их оказалось не так много, как говорил Юнус. Некоторые не захотели возвращаться, согласившись с перебежчиком Никитой, что вольная жизнь стоит того, чтобы ее защищать, хотя бы и вместе с горцами.
Следом потянулись аманаты, взятые Шамилем в залог сохранения некоторыми аулами нейтрального положения. Но и они вышли не все. Кое-кто остался на Ахульго. За время блокады они на многое стали смотреть иначе и решили принять сторону Шамиля, тем более что наступал мир. Перебежчики, бывшие на Ахульго, выходить наотрез отказались.
Взамен вышедших Граббе отпустил пленных горцев. Им не позволили подняться на Ахульго, и они отправились в свои аулы. Затем наступила очередь пленных, содержавшихся в Игали. Туда с письмом от Шамиля был отправлен Джамал, которому обещали не чинить его сыну препятствий по службе, если он вызволит пленных.
Лиза уже совсем свыклась с образом жизни в ауле. Завела себе подруг, делилась с ними своими горестями, помогала по хозяйству. Горянкам она так пришлась по душе, что они оставляли с ней детей, отправляясь в сады собирать урожай, а некоторые даже обещали найти Лизе мужа, если ее Михаила убьют под Ахульго.
Лиза тосковала, глядя на чужих детей. Приглядывая за младенцами, качая их в колыбели, она представляла, какими будут ее дети, выбирала им имена и верила, что это случится очень скоро. А по ночам она плакала о своем несчастном муже, за которого боялась больше, чем за себя. Легчало ей лишь тогда, когда вдруг прекращалась недалекая канонада. Вот уже несколько дней пушек не было слышно, и Лиза начала верить, что все кончилось и скоро она увидит своего супруга. Она хотела быть ему хорошей женой. Она готова была выкупить его, окажись Михаил в плену. Пусть бы они лишились своего состояния, этого Лиза не боялась. Живя в горах, она многому научилась – ходить за водой и готовить еду, доить коров и делать кизяк из коровьих лепешек, которые в ее родном имении употреблялись лишь как навоз, прясть овечью шерсть, ткать ковры и паласы, она уже управлялась с челноком так же легко, как раньше – с веером на балах. Ей нравилось, что горцы живут самодостаточно, получая от природы и трудов своих все, что им нужно. Она бы смогла теперь сама сшить мужу красивую черкеску, лишь бы он поскорее принял Лизу в свои объятия. Лиза приняла и некоторые горские обычаи, которые находила небесполезными. Однажды они помогли ей спасти жизнь Аванесу.
Маркитант тяжело переносил вынужденное безделье. Военные походы всегда приносили ему немалые доходы, а тут он лишился всего и нес новые убытки, не имея возможности выписывать из Шуры нужные товары, которых припас в избытке. Теперь он целыми днями слонялся по аулу, напевая тоскливую песню и привычно прикидывая, что бы можно было предложить горцам из новых товаров, а что из местных товаров купили бы знакомые купцы в России. Больше всего Аванесу нравились чудесные персики, только это был товар деликатный и мог быстро испортиться. Будь тут хорошие дороги – тогда бы другое дело.
– И чего царь зря деньги тратит? – размышлял Аванес.
– Провели бы дороги хорошие и торговали себе. Горец, он тоже человек, и ему хорошо жить хочется, а не воевать понапрасну. А кому воевать охота – пусть воюет за хорошие деньги. Мало ли у России врагов? На всех рекрутов не напасешься. А горцы – они будто в седле рождаются да с кинжалом в руках, такие в войне многого стоя т.
Но в домах у горцев примечал Аванес и другое. Здесь было много всякого добра, монет, украшений с незапамятных времен, неизвестно откуда и какими волнами истории занесенных. Знакомые маркитанты говорили, что на такие древности в столицах необычайный спрос, особенно среди ученых людей. Да и самому Аванесу в Шуре проигравшиеся офицеры не раз приносили занятные вещицы почти задаром. Но покупать в Игали Аванесу было не на что, да горцы вряд ли бы и продали то, что хранили веками как семейную реликвию.